Как я познакомился с чуковским

Корней Чуковский стихи для детей — Детские стихи

как я познакомился с чуковским

«Я родился в Петербурге в году, после чего мой отец, петербургский По этому поводу Максим Горький, познакомившись с Чуковским случайно в. Однажды Чуковский написал Маршаку: «Могли погибнуть ты и я, но, потому что я познакомился с доктором Айболитом, который жил в. С Борисом Житковым я познакомился в детстве, то есть еще в девятнадцатом веке. Мы были однолетки, учились в одном классе одной и той же.

Ни единым словом не выразил он мне одобрения, но уже то, что он шел со мной рядом, я ощутил как выражение сочувствия. На углу Канатной он внезапно спросил: То есть нет, не умею Я даже не знал, что такое гербарий. Этого я тоже не. Я не знал ничего ни о. И был уверен, что едва он увидит, какой я невежда, он отвернется от меня и сейчас же уйдет. Но он только свистнул негромко и продолжал молча шагать со мной. Был он невысокого роста, узкоплечий, но, как я впоследствии мог убедиться, очень сильный, с железными мускулами.

Шагал по-военному - грудью. И вообще во всей его выправке было что-то военное. Он молча довел меня до Новорыбной, до самого дома, и на следующий день, в воскресенье, явился ко мне поутру с истрепанным французским астрономическим атласом и стал показывать на его черных, как сажа, страницах всевозможные созвездия, звезды, туманности и так заинтересовал ими меня и мою сестру, что мы стали с нетерпением ждать темноты, чтобы увидеть в небе те самые звезды, какие он показывал нам на бумаге, словно прежде ни разу не видели.

С тех пор и началась моя странная дружба с Житковым, которая, я думаю, объясняется тем, что мы оба были до такой степени разные. Характер у Житкова был инициативный и деспотически властный, и так как его, третьеклассника, уже тогда буквально распирало от множества знаний, умений и сведений, которые наполняли его до краев, он, педагог по природе, жаждал учить, наставлять, объяснять, растолковывать.

Именно потому, что я ничего не умел и не знал, я оказался в ту пору драгоценным объектом для приложения его педагогических талантов, тем более что я сразу же смиренно и кротко признал его неограниченное право распоряжаться моей умственной жизнью, Он учил меня всему: Под его ближайшим руководством я прочел две книги Тимирязева и книгу Фламмариона об устройстве Вселенной, У него же я научился отковыривать у биндюгов то есть длинных телег, запряженных волами при помощи молотка и стамески старые оловянные бляхи и плавить их в чугунном котелке на костре.

Моя мама, послушав наши разговоры о звездах, была с первого же дня очарована. Другие изредка приходившие ко мне гимназисты были в ее глазах драчуны, сквернословы, хвастунишки, курильщики.

Житков же, такой серьезный, внушительный, толкующий мне о небесной механике, сразу завоевал ее сердце, и вскоре у них завелись свои особые дела и разговоры. Она очень любила цветы, и Житков стал помогать ей в ее цветоводстве, пересаживал вместе с нею ее лимоны и фикусы, добывал для нее у знакомого немца-садовника тонко просеянную черную, жирную землю, которую и приносил ей на спине из Александровского парка в самодельном рюкзаке.

Помню также но, кажется, это было значительно позжечто он приносил ей какие-то выкройки и даже помогал ей кроить ситцевые блузки для моей старшей сестры по изобретенному им новому методу. Со взрослыми он сходился охотнее, чем с детьми, может быть, оттого, что ему самому была свойственна степенная "взрослость" речей и поступков.

Его взрослые приятели в огромном своем большинстве принадлежали к так называемым социальным "низам": В то время ни одно гуляние на Ланжероне и на Малом Фонтане не обходилось без фейерверка. Изготовляла их фирма "Курц и Ko" В мастерской этой фирмы и работал хромой пиротехник.

С каждым из своих взрослых приятелей у Житкова был, как сказали бы нынче, деловой контакт, для меня непонятный: Все они относились к нему уважительно и звали его, тринадцатилетнего, Борисом Степанычем; каждого он посещал ненадолго, с каждым разговаривал малословно, деловито и веско глухим, еле слышным голосом. Вообще он был скуп на слова. У него было великолепное умение молчать. Среди малознакомых людей он садился обычно в стороне, на отлете, и даже как-то демонстративно молчал, всматриваясь во всех окружающих спокойными, слегка прищуренными глазами, II Никогда не забуду, как ранней весной он стал учить меня гребле - не в порту, а на Ланжероне, близ пустынного берега, взяв для этого шаланду у знакомого грека.

Весла были занозистые, тяжелые, длинные, шаланда неуклюжая и в то же время предательски верткая. Руки у меня закоченели от лютого ветра я уже знал, что этот ветер называется "норд"боковые волны с каждой минутой становились все злее, но я испытывал жгучий восторг оттого, что на корме сидит Житков и отрывисто командует мне: И сразу же дергай, сразу, понимаешь ли, сразу, - вот так!

Требовательность его не имела границ. Когда у меня срывалось весло, он смотрел на меня с такой безмерной гадливостью, что я чувствовал себя негодяем. Он требовал бесперебойной, квалифицированной, отчетливой гребли, я же в первое время так сумбурно и немощно орудовал тяжелыми веслами, что он то и дело с возмущением кричал: И хотя на берегу в такой холод не было ни одного человека, мне казалось, что все побережье, от гавани до Малого Фонтана, усеяно сотнями зрителей, которые затем и пришли, чтобы поиздеваться над моей неумелостью.

Лишь благодаря педагогическому таланту Житкова, его неотступной настойчивости я уже через месяц стал более или менее сносным гребцом, и он счел возможным взять меня к себе, в "свою" гавань, и совершить со мною торжественный рейс в новом, щеголеватом, свежелакированном боте - от маяка и обратно. Сам он греб артистически, как профессиональный моряк, забрасывая весла далеко назад и подчиняя каждое свое движение строжайшему ритму.

Бот был чужой, но его владелец уехал куда-то и предоставил его на время Житкову; от кого-то другого я забыл, от кого Житкову достались две пары замечательных весел - из пальмового дерева, со свинцом в рукоятках, гибкие, тонкой работы. Эти весла хранились на дне очень высокой баржи, пришвартованной к пристани, и за ними Житков обыкновенно посылал.

Так как во всех наших морских предприятиях сразу же установилось, что я юнга, а он капитан, я не смел ослушаться его приказаний, хотя на эту баржу нужно было взбегать по узкой, шаткой и длинной доске, чего я смертельно боялся. Особенно страшно было идти по ней вниз с двумя парами весел. Узнав о моей боязни, Житков сказал мне, что и сам он когда-то испытывал "страх высоты", но преодолел этот страх тренировкой, и в доказательство с такой быстротой взбежал по доске, что доска заходила под ним ходуном, и я закрыл глаза от испуга.

Вскоре я настолько освоился с греблей, что Житков счел возможным выйти со мною из гавани в открытое море, где на крохотное наше суденышко сразу накинулись буйные, очень веселые волны.

как я познакомился с чуковским

До знакомства с Житковым я и не подозревал, что на свете существует такое веселье. Едва только в лицо нам ударило свежим ветром черноморского простора, я не мог не прокричать во весь голос широких, размашистых строк, словно созданных для этой минуты: Чей это праздник так празднуешь ты?

Житков тотчас же продолжил цитату. Он знал и любил стихи, особенно те, в которых изображалась природа. Помню, как он восхищался стихами Пушкина о морской глади, которую Измял с налету вихорь черный. И это чудесное слово: На горизонте появился пароход. Житков сразу узнал его по очертаниям корпуса и задолго до его приближения безошибочно назвал его по имени. В море Житков становился благодушен, разговорчив, общителен и совершенно сбрасывал с себя свою "взрослость" и замкнутость.

Нам случалось бывать в море по семи, по восьми часов, порою и больше; мы приставали к Большому Фонтану, разводили на гальке костер, варили в жестянке уху, состязались в бросании камней рикошетом. К концу лета мы загорели, как негры. Моя мать, до той поры никогда не решавшаяся отпускать меня к морю, теперь уже не возражала против моих долгих экскурсий - так магически действовало на нее имя "Житков". Только раз за все лето с нами случилась авария, о которой мы часто вспоминали потом, несколько десятилетий спустя.

Как-то перед вечером, когда мы возвращались домой, вдруг сорвался сильный ветер и погнал нас прямиком на волнорез, а разгулявшиеся буйные волны словно задались специальною целью шваркнуть нас со всего размаха о гранит волнореза и разнести наше суденышко в щепки. Мы гребли из последних сил; все свое спасение мы видели в том, чтобы добраться до гавани, прежде чем нас ударит о камни. Это оказалось невозможным, и вот нас подняло так высоко, что мы на мгновение увидели море по ту сторону мола, потом бросило вниз, как с пятиэтажного дома, потом обдало огромным водопадом, потом с бешеной силой стало бить нашу лодку о мол то кормою, то носом, то бортом.

Я пробовал было отпихнуться от волнореза веслом, но оно тотчас сломалось. Я одеревенел от отчаяния и вдруг заметил, или, вернее, почувствовал, что Житкова уже нет у меня за спиной. Была такая секунда, когда я был уверен, что он утонул. Но тут я услыхал его голос. Оказалось, что в тот миг, когда нас подняло вверх, Житков с изумительным присутствием духа прыгнул с лодки на мол, на его покатую, мокрую, скользкую стену и вскарабкался на самый гребень.

Оттуда он закричал мне: Житков требовал, чтобы я кинул ему веревку, что лежала свернутой в кольцо на носу, но так как в морском лексиконе я был еще очень нетверд, я понял слово "конец" в его общем значении и завопил от предсмертной тоски.

К счастью, сторож маяка увидал катастрофу и поспешил мне на помощь. Со страшными ругательствами, которых не могло заглушить даже завывание бури, с искаженным от злобы лицом он швырнул мне конец веревки и вместе с Житковым втащил меня, дрожащего, но невыразимо обрадованного, на мокрые камни мола и тотчас же занялся нашей лодкой: Я ожидал необыкновенных свирепостей, но он, не переставая браниться, дал нам по рюмке перцовки, приказал скинуть промокшее платье и бегать нагишом по волнорезу, чтобы скорее согреться.

Потом уложил нас на койку в своей конуре, прыкрыл одеялом и, усевшись за опрокинутый ящик, взял перо, чтобы составить протокол о случившемся.

Но когда после первых же вопросов узнал, что один из нас Житков, сын "Степана Василича", отложил перо, отодвинул бумагу и опять угостил нас перцовкой. Чтобы выпрыгнуть из лодки во время бури и вспрыгнуть на мол, нужна была ловкость спортсмена, не говоря уже об отчаянной смелости. Здесь, в эту четверть часа, передо мной раскрылся весь Житков: Например, пиротехнику, жившему далеко от города, по дороге на Малый Фонтан, он регулярно приносил в гимназическом ранце какую-то тестообразную розовато-лиловую, пахучую и липкую массу, якобы нужную для изготовления фейерверков.

На самом деле, как я позднее узнал, то был "гектограф" - специальный состав для размножения нелегальных листовок, изготовленный Житковым по рецепту его сестры. Пиротехник печатал листовки, и одним из их распространителей на территории порта был как потом обнаружилось тот же Житков, словно созданный для такой конспиративной работы.

Этой конспирации немало способствовала его мнимая, чисто внешняя барственность. Демократ, с детских лет постоянно якшавшийся с грузчиками, босяками, матросами, он долго не вызывал никаких подозрений у кишевших в порту полицейских именно благодаря своему щегольскому костюму который он сам же, своими руками, и чистил, и утюжил, и штопал и своей наигранной, якобы барской надменности.

В то время он часто жаловался, что ему не хватает воску для ловли тарантулов. Как я соображаю теперь, воск был нужен ему главным образом для изготовления "гектографов"; чтобы пополнить его скудные восковые запасы, мы оба без особого труда похищали огарки во всех окрестных церквах и часовнях, главным образом в афонском Ильинском подворье, тут же, на Пушкинской улице.

К тому времени я стал бывать у него в доме и познакомился со всей его семьей. Радушие семьи изумляло. Оно выражалось не в каких-нибудь слащавых приветствиях, а в щедром и неистощимом хлебосольстве. Приходили к Степану Васильевичу какие-то обтерханные, молчаливые, пропахшие махоркой, явно голодные люди, и их без всяких расспросов усаживали вместе с семьею за длинный, покрытый клеенкой стол и кормили тем же, что ела семья а пища у нее была простая, без гурманских причуд: Обычно обедали молча и даже как будто насупленно, но за чаепитием становились общительнее, и тогда возникали у них бурные споры о какой-нибудь статье Михайловского, о Льве Толстом, о народничестве.

Кроме литературы, в семье Житковых любили математику, астрономию, физику, Смутно вспоминаю какие-то электроприборы в кабинете у Степана Васильевича.

Помню составленные им учебники по математике, они кипой лежали у него в кабинете, - очевидно, авторские экземпляры, присланные ему петербургским издателем. Очень удивляли меня отношения, существовавшие между Степаном Васильевичем и его сыном Борисом: Борису была предоставлена полная воля, он делал что вздумается - так велико было убеждение родителей, что он не употребит их доверия во зло.

как я познакомился с чуковским

И действительно, он сам говорил мне, что не солгал им ни разу ни в. Говоря об отце даже с матерью, даже с сестрами, он называл его Степаном Васильевичем. Свою мать и в глаза и за глаза всегда именовал Татьяной Павловной. Раньше я никогда не видывал подобной семьи и лишь потом, через несколько лет, убедился, что, в сущности, то была очень типичная для того времени русская интеллигентская трудовая семья, каких было немало в столицах и больших городах - в Саратове, в Киеве, в Нижнем, в Казани, - щепетильно честная, чуждая какой бы то ни было фальши, строгая ко всякой неправде.

В ней не было ни тени того, что тогда называли мещанством, и этим она была не похожа на все прочие семьи, которые довелось мне в ту пору узнать. Живо помню, с каким восхищением я, тринадцатилетний мальчишка, впитывал в себя ее атмосферу. Что раньше всего полюбилось мне в житковской квартире - это множество книг и журналов и прекрасная готовность хозяев поделиться прочитанной книгой с другими, чтобы книга не осталась ни одного дня без читателей.

При первом же моем посещении Житковых, едва только я случайно признался, что мне никогда не доводилось читать полное издание "Дон-Кихота", Житков-отец ушел в другую комнату и вынес оттуда Сервантеса - толстый том с рисунками Гюстава Доре,- не то что предложил ее мне, а потребовал, сердито потребовал, чтобы я взял ее с собою домой и прочитал, "да не как-нибудь, а серьезно и вдумчиво".

У него, как и у его сына Бориса, было в характере что-то суровое, и я сказал бы даже: Он занимал в порту сравнительно мелкую должность, но пользовался, как я вскоре заметил, большой популярностью среди моряков, особенно низшего ранга. Его терпеть не могли капитаны и владельцы судов, но матросы, кочегары и вообще все "труженики моря" относились к нему с величайшим доверием.

Его нравственный авторитет в их глазах был огромен. При всяком конфликте с начальством они шли к Степану Васильевичу, либо в контору, где он работал, либо - чаще всего - к нему на квартиру, и он терпеливо выслушивал их и после долгого молчания выносил приговор, всегда клонившийся к защите пострадавших.

Борис был похож на него - не наружностью, а психическим складом.

как я познакомился с чуковским

Наружность же у Степана Васильевича была очень внушительная, хотя росту он был невысокого: Таким я представлял себе - по портретам - Салтыкова-Щедрина.

Служба, видимо, не удовлетворяла его; часто он возвращался с работы раздраженный и хмурый и мрачно шагал по своему кабинету, и тогда все говорили: Мать Житкова была пианистка.

  • Корней Иванович Чуковский. Биографическая справка
  • Чуковский, Корней Иванович
  • Корней Чуковский - биография, информация, личная жизнь

Маленькая, худощавая женщина, преданная музыке до страсти. Подходя к тому дому, где жили Житковы, я часто еще издали слышал очень громкие звуки ее экзерсисов, наполнявшие собою весь дом. Аккомпанировал ее сложным и замысловатым мелодиям ровный рокот спокойного моря, расстилавшегося чуть не у самых дверей.

Мелодии были бравурные, но мне слышался в них голос тоски. Ибо я по опыту знал, что мать моего друга недаром так энергично и жадно набрасывается на раздребезженное свое пианино: Ссоры всегда были пустяковые: Мне, мальчишке, это представлялось вопиющей бессмыслицей: Тогда, по молодости лет, я еще не догадывался, что этим занимаются именно взрослые, особенно если они любят друг друга.

Почему-то больше всего мне было жалко Степана Васильевича, хотя эта многодневная пытка молчанием всегда возникала по его произволу. Должно быть, слишком уж явно бросалось в глаза, что терзается он нисколько не меньше жены, и, кроме того, у него не было прибежища в музыке.

Основываясь на практике наших школьных ребяческих ссор, я воображал, что ему так же легко, как и нам, гимназистам, в одну минуту прекращать свои распри. Но в том-то и дело, что он никак не умел сломить свой упрямый характер, в котором наряду с добротой и сердечностью уживались, как ни странно, черты деспотизма. В детстве сложность души человеческой кажется непостижимой загадкой, и потому меня так изумляло, что Степан Васильевич, больше всего на свете желая помириться с женой и сказать ей ласковое слово, все же упрямо молчит за обедом и ужином, угнетая ее - и весь дом - своим нарочитым многодневным молчанием.

Зато весь дом, казалось, улыбался, когда музыка в нем затихала, и к вековечному говору волн уже не примешивались рапсодии Листа.

Как я написал сказку «Доктор Айболит»

В такие дни - тотчас же после прекращения музыки - я наверняка знал, подходя к этому милому дому, что Степан Васильевич, подчеркнуто учтивый, уступчивый, благодушно сидит за большим самоваром вместе со своей повеселевшей женой словно он воротился из какого-то дальнего странствияи при этом глаза у него чуть-чуть виноватые. Весною года, когда мне и Борису исполнилось пятнадцать лет, Борис пришел ко мне и своим заговорщицким шепотом предложил собираться в Киев. Вот по такому маршруту.

У меня было три рубля, у него рублей семь или восемь, мы достали две бутылки для воды была фляга, но она протекалакупили в пекарне Бонифации два больших калача, моя мама дала нам наволочку с сухарями и вареными яйцами, мать Житкова снабдила нас пирожками и брынзой, и на следующий день, на рассвете, мы двинулись в путь.

Предварительно была составлена бумага, в которой определялись наши взаимные отношения во время всего путешествия. Мы должны были не расходиться в дороге ни при каких обстоятельствах, делить всю еду пополам и. И был еще один пункт, который вскоре оказался для меня роковым: Если во время пути настоящее правило будет нарушено дважды, наша дружба копчена на веки веков. Я охотно подписал эту бумагу, не предвидя, какими она чревата последствиями.

И вот под утренними звездами мы бодро шагаем по пыльным предместьям Одессы и к восходу солнца выходим на Николаевский шлях.

Корней Чуковский. Детство Бориса Житкова (из воспоминаний)

На спине у каждого из нас по мешку, на поясе - по бутылке с водою, в руке длинная суковатая палка. На первом же привале, время которого строго соответствовало расписанию Бориса, я съел за завтраком всю свою порцию брынзы - страшно соленого овечьего сыра.

Мне мучительно хочется пить, но я боюсь попросить у Житкова разрешения хлебнуть из бутылки, ибо и для этого у него есть расписание. Бутылка прилажена плохо, она бьет меня по бедру и мешает идти, ко я не смею остановиться, чтобы привязать ее как-нибудь.

Вдоль всей дороги, до самого горизонта, - железные столбы телеграфа, уже с утра раскаленные солнцем. Земля от жары вся в трещинах. Единственные живые существа, попадавшиеся нам на пути, - навозные жуки, с необыкновенным усердием катящие у нас под ногами свои великолепные шарики геометрически правильной формы.

Житков шагает четко, по-военному, и я, чувствуя, что он никогда не простит мне, если я обнаружу хоть малейшую дряблость души, стараюсь не отставать от него ни на шаг.

Корней Иванович Чуковский. Биографическая справка - РИА Новости,

В самый зной - опять-таки по расписанию Житкова - мы отыскали неподалеку от дороги глухую балку, где и прилегли отдохнуть. Но не прошло и часа, как мы были разбужены громом. Гром гремел в тысячу раз громче обычного, молнии сверкали одна за другой беспрерывно, а ливень превратил всю дорогу в сплошную реку. Укрыться от него было негде. Я снял ботинки и, следуя примеру Житкова, нацепил их на палку и пошел по жидкому чернозему босыми ногами чуть не по колено в грязи.

Не прошло и часа, как тучи убежали к горизонту и жаркое солнце так покоробило мокрую обувь, что ее было невозможно надеть. Рано утром в испачканной, мятой одежде, голодный, босой, изможденный, с уродливыми, грязными ботинками, болтавшимися у меня за спиною, я вместе с Борисом приблизился к Бугу и увидел лавчонку, где светился огонь. Я бросился к ней купить хлеба, но Житков не позволил и вместо хлеба купил, к моему огорчению, мыла, чтобы выстирать в реке наши брюки, сплошь облепленные черною грязью.

Покупка хлеба, согласно расписанию Житкова, должна была произойти гораздо позже. Обуздывая мои порывы, Борис, как он сам говорил, учил меня "закалять свою волю". В то время "закалка воли" чрезвычайно увлекала. Мы долго стирали наши грязные брюки, стоя по пояс в воде, и, разложив их на берегу, долго ждали, пока они хоть немного обсохнут, но над рекой был туман, и мы надели их мокрыми.

Когда мы вошли в Николаев и зашагали по его идиллическим улицам, у нас особенно у меня был такой подозрительный вид, что прохожие неприязненно сторонились от нас, как от жуликов. Неизвестно, что случилось бы с нами, если бы нас не выручило чудо. Когда мы, стараясь держаться подальше от центра, подошли к большому старинному кладбищу, у кладбищенских ворот на завалинке сидела рябая Маланка, когда-то проживавшая в нашем дворе, на квартире майора Стаценко, у которого она была стряпухой.

Около года назад майора перевели в Николаев, и его жена взяла с собою рябую Маланку. Теперь Маланка сидела на завалинке вместе с кладбищенским сторожем и, увидев нас, изумленно воскликнула: Сторож возразил ей с украинской иронией: Но она заахала, засуетилась и бросилась к нам с такой радостью, словно мы были ее ближайшие родственники.

Житков попробовал было уклониться от ее слишком горячих приветствий, но не прошло и минуты, как мы уже предстали перед майоршей, которая жила в двух шагах.

как я познакомился с чуковским

Майоршу звали Ольга Ивановна, и я всегда буду вспоминать с величайшей признательностью ее жирный украинский борщ, кофе со сливками и ту мягкую, широкую постель, которую она велела постлать нам в прохладной беседке. Там мы оба проспали тринадцать часов, а потом встали, поужинали, побродили по городу и снова завалились на всю ночь. Бывают же на свете такие добрые люди.

Покуда мы спали, рябая Маланка вычистила, выгладила нашу одежду, а Ольга Ивановна написала моей маме и матери Житкова пространные письма, чтобы они не беспокоились о своих сыновьях, которых она почему-то называла "шубравцами": Она была бездетная и томилась от скуки. Весь день только и хлопотала о том, чем бы еще угостить нас, чем обрадовать, чем одарить.

Предлагала нам какие-то шелковые подпояски с кистями, какой-то перламутровый ножик и даже сапоги своего майора, Я хотел было принять ее дары, но Житков, "закаляя волю", наотрез отказался от них; по его примеру отказался и. И рябая Маланка и Ольга Ивановна уговаривали нас остаться у них, но Житков отвечал на все просьбы: IV И вот мы снова на пыльной дороге, в степи, шагаем мимо железных телеграфных столбов.

В году Чуковский организовал в Холомках Псковская губерниягде он "спасал свою семью и себя от голода", для петроградских писателей и художников дачу-колонию, принимал участие в создании детского отдела издательства "Эпоха" В — годах работал в журнале "Русский современник", где вышли его книги "Александр Блок как человек и поэт", "Две души Максима Горького".

В Ленинграде Чуковский издал книги для детей "Крокодил" опубликована в году под названием "Ваня и крокодил""Мойдодыр""Тараканище""Муха-цокотуха"под названием "Мухина свадьба""Бармалей""Айболит"под названием "Приключения Айболита" и книгу "От двух до пяти", которая впервые была опубликована в году под названием "Маленькие дети".

Детские сказки стали причиной начатой в е годы травли Чуковского, так называемой борьбы с "чуковщиной", инициированной Надеждой Крупской, женой Владимира Ленина. Чуковского" в газете "Правда". В декабре года в "Литературной газете" Корней Чуковский публично отрекся от своих сказок и обещал создать сборник "Веселая колхозия".

Он был подавлен пережитым событием и после этого долго не мог писать. По собственному признанию, с того времени он из автора превратился в редактора. Кампания травли Чуковского из-за сказок возобновлялась в и годах — были напечатаны критические статьи в адрес "Одолеем Бармалея" и "Бибигона" С года до конца жизни Корней Чуковский жил в Москве и на даче в подмосковном Переделкине.

Он покинул столицу лишь во время Великой Отечественной войны, с октября года по год эвакуировавшись в Ташкент. Для детей младшего школьного возраста Чуковский пересказал древнегреческий миф о Персее, переводил английские народные песенки "Барабек", "Дженни", "Котауси и Мауси" и. Генри "Короли и капуста", рассказы. Уделяя много времени литературному переводу, Чуковский написал исследовательский труд "Искусство перевода"позднее переработанный в "Высокое искусство"расширенные издания которого вышли в и годах.

Увлеченный англоязычной литературой, Чуковский исследовал жанр детектива, набиравший обороты в первой половине XX века. Он прочел много детективов, выписывал особенно удачные места из них, "коллекционировал" способы убийств. Он первый в России заговорил о зарождающемся феномене массовой культуры, приводя в пример детективный жанр в литературе и кинематограф в статье "Нат Пинкертон и современная литература" Корней Чуковский являлся историком и исследователем творчества поэта Николая Некрасова.

Ему принадлежат книги "Рассказы о Некрасове" и "Мастерство Некрасова"опубликованы десятки статей о русском поэте, разысканы сотни некрасовских строк, запрещенных цензурой. Относившийся к языку как к живому существу, Чуковский в году написал книгу "Живой как жизнь" о русском языке, в которой описал несколько проблем современной речи, главной болезнью которой он назвал "канцелярит" — придуманное Чуковским слово, обозначающее загрязнение языка бюрократическими штампами.

Корней Чуковский — автор биографических повестей "Гимназия" и "Серебряный герб" Известный и признанный писатель Корней Чуковский как человек мыслящий многое не принимал в советском обществе. В году Чуковский оказался единственным советским писателем, поздравившим Бориса Пастернака с присуждением Нобелевской премии. Он был одним из первых, кто открыл Солженицына, первым в мире написал восхищенный отзыв об "Одном дне Ивана Денисовича", дал писателю кров, когда тот оказался в опале.

В году Чуковский хлопотал в защиту поэта Иосифа Бродского, отданного под суд за "тунеядство".

Чуковский, Корней Иванович — Википедия

В году Корнею Чуковскому была присвоена ученая степень доктора филологических наук, в году — почетное звание доктора литературы Оксфордского университета. Чуковский был награжден орденом Ленина, тремя орденами Трудового Красного Знамени и медалями. В году ему была присуждена Ленинская премия за книгу "Мастерство Некрасова". Умер Корней Чуковский в Москве 28 октября года.